Правда, надетая на мне, куртка ни о чем не говорила,
Но вырванные листы:
Как сейчас всюду далеко.
Обман, вот что заставляет настоящие чувства
Клокотать и хлюпать
в алюминиевой кастрюльке непонятно чего.

- Слушай, давай откроем занавеску.
Какая разница, все равно нас видно.

Еще не зная, как буду продолжать, я начал.

Когда отражение в стекле наслаивается
на то, что видно сквозь него,
когда в решетке между полнолунием и новолунием
застревает недоеденная,
потемневшая в местах покусов, айва,
когда в голове не остается ничего возвышенного
и все время приходится сдувать со стола пепел,
когда заканчиваются чернила в ручке
и квашеная капуста начинает отдавать тухлым газом,
когда заварка напоминает мочу,
а варенье - засохшие какашки,
и, в сочетании со свежеприготовленными трупами,
все это создает картину идиллического пейзажа
из жизни литературной богемы,
когда все:
больные,
должники,
соседи,
засыпающие на ходу студенты,
осовевшие мамы,
офонаревшие гаражисты,
короче, вся компания
прикладывается к одной банке сгущенки,
купленной мною на деньги, заработанные ночью,
когда приходится отдуваться или оправдываться,
когда опьянение наступает через четырнадцать месяцев после завязки,
когда невыносимо холодно по утрам и нет горячей воды,
когда музыка не радует
и, наконец, просто хреново до блевоты,
ну почему,
почему именно тогда ко мне подходят и говорят:
"Молодой человек, проводите нас, пожалуйста, а то нам страшно"?

Ночью, в мороз, почти без одежды
и, как я теперь понимаю, без мозгов,
в очередной раз рехнувшись (уверен, не без помощи алкоголя)
от бесконечных как бразильский телесериал страданий,
влезть на перила Ворошиловского моста,
чтобы полетать немного перед сном,
однако, вовремя передумать и, уже вконец окоченев,
сесть в троллейбус, который сломается на пол пути
(а как неприятно, промерзнув в ледяном транспорте
на сквозняке между дребезжащей дверью и дыркой в полу,
вылезать в звенящую бесприютную стужу,
которая весь мир делит на враждебные пространства,
расстояния, которые нужно преодолеть),
короче, потратить уйму времени и сил,
и после всего этого тихо, с животной покорностью в голосе
застрелить меня этой фразой:
"Молодой человек, проводите нас, пожалуйста, а то нам страшно".
Неизвестность перед головокружительномуторной бесконечностью,
перед миллиарднотонным китом времени,
в опрокинутую пасть которого
они так хотели броситься с какого-то жалкого мостика,
песчинки планктона,
неизвестность перед адом его пищеварения,
нескончаемым колесом Самсары,
пугает их не больше, чем неизвестность
перед темнотой улицы за ближайшим поворотом.

Чувствую ли я сейчас что-нибудь?
Хватит ли у меня сил утопить себя
в холодном мерзком одеяле?

Каждодневные прогулки по ночному городу,
когда транспорт уже не ходит
и не соблазняет дешевым уютом
и нет денег на такси (а даже если б и были),
нисколько не утомляют меня,
вернее, утомляют, но не сильно.
Я как будто отдаю последние силы прогулке,
рассчитываю так, чтобы они закончились,
когда я накрою себя одеялом.
Засыпать легко.
Обо всем уже передумано по дороге.
Сколько стихов было написано
на этом извилистом и корявом как детский почерк пути
от центра города до глубокой окраины.
Днем напряжение мысли и неудовлетворенные желания
распирают и трутся, и дышат в лицо,
и дергают соплями над ухом.
Везде как в переполненном лифте:
не знаешь, куда деть глаза,
неловкие движения, скорей бы выйти.
Город курит папиросу своей бесполезной жизни,
каждый день как затяжка.
Желтые пломбированные зубы девятиэтажек крошатся,
а язык шоссе изъеден рытвинами и язвами.

Вот уже и фонари зажгли.
Собака,
вытащив все, что было съедобного из мусорного бака,
ушла греться на люк.

Когда они подошли ко мне сзади,
я думал о хорошем бутерброде с горчицей и сыром.
Я уже опоздал на два дня рождения
и, пользуясь языком богатого на метафоры современника,
ушел с поля боя, когда наши уже побеждали.
Ртутный столбик падал, настроение росло,
и музыка внутреннего ликования
превращала все происходящее вокруг в видеоклип,
цепочку нелогичных событий,
неоплодотворенную смыслом картину.
Поэтому неудивительно, что голос, прозвучавший за спиной,
я принял за свой, внутренний, голос.

Мы быстро познакомились,
Хотя ничего существенного о них я так и не узнал.
Нет, конечно, была душещипательная история
о нелегкой жизни двух деревенских девушек,
приехавших в город на заработки.
Но рассказывали они ее как-то больше для себя.
Да и понятно почему.
Если у кого-то собачья усталость в глазах
и, кажется, что даже ест он через силу,
можно смело слюнявить карандаш.

Мы ехали в одном вагоне с Володей Высоцким.
Он много пил и пел, не уставая.
Пассажиры много ели,
и солнце как шаровая молния на палочке бенгальского огня
поджаривало левую щеку.
На станции все как-то быстро разбежались.
И Володя разбежался, но споткнулся и упал,
и прям гитарой об рельсу.
МБЯУ!!!
Звук такой, как будто паровозу дали по яйцам.
Вот тут и появился этот парень в немецкой каске со шмайсером.
Как вы понимаете, история с Володей, как и сам Володя,
Здесь заканчивается и начинается новая.
Лужи крови, автоматные очереди
(сильно ускоренная запись телефонных гудков).
Как эта сука меня не зацепила?!
Наверное, потому что я был ближе всех.
В общем, все как в кино, погоня, агенты в штатском.
И я уже как будто не я, а он,
и уже не человек, а волна страха и брезгливого отвращения,
когда залезет под штанину таракан и раздавить боишься,
потому что все эти кишки на тебе останутся.
Глаза как телекамеры мечутся, все плывет.
И вот уже бежать, вроде, некуда.
С самого начала некуда.
Хлопок!
И красивая рифленая подошва спецназовского ботинка
бьет меня прямо в лоб.
То есть, не меня, а его.
И километры, тысячи километров спелой пшеницы
горячей волной проносятся перед глазами.
И только удивленные брови,
две маленькие черные птички,
сели на лоб, да так и застыли.

Затемнение.
Пауза затянулась.
Зрители волнуются.
Скрипят кресла в передних рядах.
Чей-то ребенок поперхнулся попкорном.
Боковые двери выхода на улицу открываются.
Бьет свежим воздухом и серостью.
В дверном проеме стоит мужчина в пальто.
Лица не видно.
У этой истории конца нет.
В самом начале эпилога, как это часто бывает летом,
внезапно хлынул дождь.
Инстинкт сработал, все разбежались.
А книга так и осталась лежать открытой.
Такой ее запечатлел неизвестный фотограф,
такой она дошла до нас.

Его, конечно, сразу не убили.
Про то, что наука, она на благо - это врут.
Наука старается убить больно.
Ему всандалили что-то в мышцу.
Одного кубика хватает надолго.
Непрекращающаяся эйфория, месяц счастья и жизни.
Кормят, как на убой. Вина не надо.
День за год и все моложе.
Тридцать одни сутки прочь, и вас уже двое.
Он вырос в тебе, сытый, невидимый никому, "ты",
который с этого момента будет убивать тебя голодного,
открытого всем ветрам и пристальным взглядам.
Ты - высыхающая и трескающаяся рама,
он - картина, сосущая соки ради свежести красок.
И никогда не пресытится, потому что он - это ты.
Он высасывает тебя из тебя в тебя.
Ты обречен на себя.

Мы идем по аллее между парком и жилыми домами.
Идем - это не то слово.
Натягиваем себя, как куски сырого мяса
на проржавевший заиндевелый шампур лобового ветра.
Минус тридцать.
Карусели среди чернеющих сучьев, как вымершие динозавры.
Камера берет общий план сбоку, с моей стороны.
Два больших вентилятора
режут масло воздуха тупыми ножами лопастей.
Персонал подбрасывает пенопластовую крошку.
Медленно, со скоростью пробуждения,
Возвращается ко мне способность слышать.
А они еще о чем-то говорят, вернее, одна из них,
другая заткнулась с самого начала.
Я вдруг понимаю,
что всю дорогу как-то реагировал на эту болтовню,
улыбался и даже отвечал что-то,
другими словами, был.

И прежде чем мы, как два ночных дирижабля
Встретились с компанией похожих друг на друга подростков,
произошло еще одно, пускай незначительное, но событие,
о котором, впрочем, упоминать не следует.
Не думаю, что история о том,
как по ночам на старых улицах ближе к Дону
меняют местами дома,
перевозят их тракторами с места на место,
заслуживает внимания.
Ни я, ни мои, чуть не сказал очаровательные, спутницы
не придали этому ни малейшего значения.
Господь - великий сценарист.
Тысячи кинофильмов одновременно снимаются
на одной съемочной площадке,
используя одни и те же декорации.
При этом, каждый актер без исключения
Выкладывается на всю катушку,
в полной уверенности относительно того,
что именно он исполнитель заглавной роли,
а все остальные - массовка.
В этой великой игре нашлось место и для меня.
Это сегодня я до утра буду рвать бумагу,
а тогда она рвала мной налево и направо.
Хорошо сыгранная роль,
Очень хорошо сыгранная роль
и судьба.
Вот так и плавятся мои пластмассовые линейки.

Спокойно жду в стороне,
Пока они поговорят о том, о сем, покурят чуток.
А как же, поплеваться в кругу своих - святое дело.
Про уши я уже забыл, их нет. А ноги?
- Как себя чувствуете, герр Мересьев?
Гретхен, лобзик!

Но вот пятнадцать минут (время вежливости) проходят.
От разогнавшейся до тошноты карусели
отрываются два кресла и летят в моем направлении.
- Спасибо что проводил. Мы дальше с ребятами пойдем,
они тут недалеко... живут.
- Живут?
- Ну... в общем... у тебя есть два рубля?

В этом месте по закону неунывающего жанра
Звучит народная, желательно венгерская, музыка,
идут картинки из Монти Пайтон
и голос главного героя за кадром:
"Где они теперь?
Кто запивает их разлитыми по стаканам мозгами
горечь от выкуренной папиросы?
Я, впервые за все это время, повернулся к ним лицом
И стал стремительно удаляться из их жизни.
Аж в ушах засвистело.
"Вот оно, их настоящее падение с моста", -
подумал я и перестал икать.